Послание из невидимого града
Выставка, которую нужно не только смотреть, но и читать, открылась 29 сентября в музее «Литературная жизнь Урала ХХ века» (ул. Пролетарская, 10). Писатель Михаил ПРИШВИН, всем памятный с детских лет по «Кладовой солнца» и немногими читаемый во взрослом возрасте, в этой экспозиции дважды автор — фотограф и литератор. Снимки, сделанные им в январе-феврале 1931 года в Свердловске на строительстве Уралмаша, показаны в сопровождении страниц из его дневника. Или наоборот — снимки как иллюстрации к дневнику. Оба ряда экспонатов равноценны. Экспозиция в нашем литературном музее оформлена художником Юрием ЕЛЬЕШОВЫМ в гармонии с суровым индустриальным стилем запечатлённых фотографом конструктивистских зданий, производственных сооружений, плакатов первой пятилетки. А в интерактивной фоторамке, которую предоставил выставке Ельцин-Центр, можно увидеть ещё больше фотографий самого Пришвина и фотомоментов из его жизни.
Выставка состоялась благодаря сотрудничеству нашего музея с Государственным Литературным музеем в Москве, его отделом — Музеем М. М. Пришвина в подмосковной усадьбе Дунино. Оттуда — эти снимки, эти дневниковые цитаты и текст-комментарий, многое объясняющий посетителям. Автор текста, ведущий сотрудник отдела ГЛМ Яна ГРИШИНА и открывала у нас свердловскую пришвинскую выставку под пришвинским же названием: «Строится невидимый град и растёт…»
Основному заглавию выставки придан подзаголовок: «Свердловск 1930-х на фотографиях М. Пришвина». Ещё не зная о будущей поездке на Урал, Пришвин, увлекавшийся фотографией, записал в дневнике 26 сентября 1930 года: «Конечно, настоящий фотограф снял бы лучше меня, но настоящему специалисту и в голову никогда не придёт смотреть на то, что я снимаю: он это никогда не увидит». Видеоряд и литературные дневниковые страницы выставки одновременно, вместе открывают нам «невидимый град». Тот, которого уже нет для нас, не заставших пору его рождения. Тот, которого ещё не было и для Михаила Михайловича Пришвина, ставшего свидетелем строительства будущего завода — со свойственными ему зоркостью и глубокой пристальностью.
Он видел то, чего не видели мы, и о чём, наверное, в большинстве своём не задумывались первостроители Уралмаша — масштабную судьбу завода и непомерно, несоразмерно дорогую цену труда его создателей. Эта выставка неслучайно включена в параллельную программу III Уральской индустриальной биеннале современного искусства с её главной темой «Мобилизация». Мобилизация на индустриализацию здесь очевидна во всей своей созидательной мощи и бесчеловечной сути. Пришвин не был жёлчным ретроградом. Он, входивший в круг творцов Серебряного века, получивший европейское университетское образование, встретил 1917 год сложившимся писателем. Нельзя сказать, что Пришвин принял советскую власть, так же, как однозначно констатировать, что не принял. Он воспринимал её как свершившийся факт и сознательно отказался от эмиграции, остался в новой стране, где по-прежнему была эта старая русская природа, такая любимая.
Пришвин отправился в поездку на стройку Уралмаша, как и многие его собратья по перу, которым было вменено в обязанность освещать и «освящать» деяния первой пятилетки. И осветил. Но не «освятил». Просто не смог, да и не пытался, преодолеть личную честность, которую сумели «задвинуть» другие. В дневнике, который вёл полвека, ежедневно с 1904 года до смерти в 1954 году, написал:
«Я так оглушён окаянной жизнью Свердловска, что потерял способность отдавать себе в виденном отчёт, правда, ведь и не с чем сравнить этот ужас, чтобы сознавать виденное».
Это записано уже после поездки, в момент рефлексии 11 марта 1931 года. А нам предоставлена возможность «сознавать виденное» — как возводился завод людьми, находящимися под прессом «чрезвычайного принуждения к труду», как росли цеха и дома, среди которых можно узнать и живое до сих пор здание фабрики-кухни на бульваре Культуры. Писатель и литературный критик Валентин ЛУКЬЯНИН, выступая на вернисаже, обратил наше внимание на такую цитату из дневника:
«… А Уралмашстрой, этот гигантский завод-втуз, где сейчас десятки тысяч людей создают новую жизнь. Всего год тому назад тут ведь лес был, и какой лес!»
На фотографиях Пришвина лес слегка маячит где-то вдали за трубами, бараками, за «скелетами» будущих цехов, и писатель, отдавая должное гигантскому труду, сокрушается, что ни одного дерева на территории вокруг завода первостроители потомкам не оставляют.
Он знал, конечно, поговорку — лес рубят, щепки летят. Но не знал, что через несколько лет она с лёгкостью будет «чрезвычайно» применена к людям, и мало кто из первых уралмашевских специалистов переживёт репрессии, неотъемлемо сопровождавшие индустриализацию. Не знал, а на выставке возникает чёткое ощущение, что он, философ, исследователь-художник взаимоотношений людей и природы, людей и людей, как будто это предвидел.
Перед поездкой в Свердловск была поставлена задача — написать очерк для журнала «Наши достижения». Тяжёлые впечатления, однако, с достижениями не сопрягались. Очерк не был написан. Остались фотографии и дневники, теперь они — на пришвинской выставке. Ещё одна дневниковая запись горестных лет: «Наша республика похожа на фотографическую тёмную комнату, в которую не пропускают ни одного луча со стороны, а внутри всё освещено красным фонариком».
