Титель — это титул

Сегодня и завтра, 29 и 30 сентября, в Екатеринбургском академическом театре оперы и балета (пр. Ленина, 47а) премьера — опера Модеста МУСОРГСКОГО «Борис Годунов». Это одно из главных событий фестиваля, посвящённого 100-летию нашего театра. Перед премьерой в Доме актёра (ул. 8 Марта, 8) состоялась творческая встреча с постановщиком спектакля Александром ТИТЕЛЕМ.

В зале артисты, в том числе и те, с кем работал Титель когда-то в нашем театре, студенты Уральской консерватории, Театрального института, критики. У сцены с микрофонами — двое. Дирижёром встречи стал давний друг нашего собеседника, музыковед и критик с европейским именем, профессор консерватории Михаил МУГИНШТЕЙН. Представляя главного героя встречи, он начал, было, перечислять: художественный руководитель оперы Московского академического музыкального театра им. К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, лауреат Государственной премии СССР, лауреат «Золотой Маски», народный артист России… Профессор сделал паузу и завершил перечисление почти музыкальной фразой, которую никто не оспорил: «Титель — это титул». Опустим в партитуре беседы вопросы, оставим ответы — в прямой и в косвенной речи.

Театральная родина

Малая родина Александра Тителя — Ташкент. Отсюда он уехал поступать в столичный ГИТИС. После окончания Института театрального искусства его первым театром стал Свердловский театр оперы и балета, который Александр Борисович считает своей театральной родиной. 11 сезонов, 12 поставленных спектаклей с 1980 по 1991 год. Тогда сложилась творческая команда, что вывела наш театр в лидеры оперных театров страны. «Пророк», «Чудаки», «Сельская честь», «Севильский цирюльник», «Борис Годунов», «Сказка о царе Салтане», «Катерина Измайлова», «Сказки Гофмана»… Благословенное время, сделавшее многих свердловчан «оперными людьми».

— …Вернулся и понял, что ничего не забыл, что с закрытыми глазами могу найти все театральные цеха. Это были счастливые годы. Мы приехали сюда с художником Юрой УСТИНОВЫМ в холодную зиму и оказались среди тёплых людей. Прекрасные артисты-певцы отнеслись ко мне с необъяснимым для меня доверием. А ведь я их и водой поливал в «Катерине Измайловой», и вообще заставлял делать вещи, которые на оперной сцене не делают, разве что в кино каскадёры. Но они доверяли и делали. Я пережил здесь и реконструкцию театра. Помню, как директор, покойный Вадим ВЯТКИН прикручивал новые ручки к дверям, а я держал отвёртку и шурупчики. Вместе с театром я узнал страну: Владивосток, Хабаровск, Ульяновск, Пенза, Калининград, весь Урал вокруг Свердловска, Москва… На гастролях в Москве, которые проходили как раз в том самом театре, где сейчас работаю, я специально выходил на улицу пораньше, чтобы посмотреть, как уже от метро люди спрашивали «лишний билетик». А в Германии, в Касселе, лихой директор фестиваля «Перестройка и гласность» посадил для фотосъёмки всю нашу труппу на крышу фестивального зала под транспарантом: «Русские пришли!». Успех снимка в газетах был бешеный, и у спектакля «Пророк» он тоже был…

Переинтонирование

— Авторский театр существует с давних времён. У Шекспира он был авторский — театр драматурга, у Мольера — театр директора и артиста. Четыреста с лишним лет назад, когда рождалась опера, это был авторский театр композитора. Потом авторство перешло к дирижёрам, режиссёрам. Затем право и обязанность осуществлять движение театра вперёд с режиссёрами на равных разделили сценографы. Театр получил свободу в пространстве. Совершенно необязательным стало, чтобы на сцене казарма находилась справа, а фабрика слева, лавка — там, а церковь здесь. Теперь театр свободен и во времени: указание «век такой-то» — не правило. Любая новация появляется как недопустимая, возмутительная вольность, а потом у неё находится куча ревностных охранителей. Рождается как ересь, умирает как догма. Весь театр XX века развивался по этой универсальной формуле. Место и время — это «буква», а не дух, и приоритет, конечно, духу. Это даёт право и обязанность переинтонировать произведение, чтобы открыть содержание музыки так, как ещё не было. Ноты те же, интонация — сегодняшняя. Переинтонирование не означает, что ломаешь оперу о концепцию, как о колено. Если героям раздать по ноутбуку, посадить их в вагон метро и мотивировать это актуализацией, ничего нового не произойдёт. Надо находить точную «рифму» во времени, когда эта музыка зазвучит, прирастая новыми смыслами.

Воспоминание о будущем

Опять Александр, опять «Борис»… Первая постановка Тителем «Бориса Годунова» состоялась в нашем театре 29 лет назад, в 1983 году. Из того первого состава артистов на сцену в премьере выходит Виталий ПЕТРОВ, исполнявший тогда партию Григория Отрепьева-Самозванца, а теперь «ближнего боярина». На встрече в зале оказался и самый первый исполнитель сына Бориса, мальчика Фёдора — артист, худрук Дома актёра Александр ФУКАЛОВ. И конечно, о «Борисе…» спросили: а правда, что там и автоматы на сцене, и ОМОН… Тема переинтонирования оперной классики возникла вновь уже на фоне будущей премьеры:

— «Достиг я высшей власти…» — в оперной партии Бориса это уже не может звучать в 2012-м с той же интонацией, что и 29 лет назад. Переинтонирование даёт многообразие возможностей. Не ради того, чтобы кого-то удивить. С тем чтобы точно спеть, прозвучать, прожить эту музыку на сцене именно сегодня. Если это получается у музыкантов, режиссёра, артистов, то можно хоть в кафтаны рядиться, хоть на «мерседесе» разъезжать. Мусоргский написал не историческую трагедию. Трагедию, где история — главный персонаж. Его шедевр — это уже русский миф, живой всегда и везде, здесь и сейчас. Это воспоминание о будущем. Он умел писать в опере народ не как толпу. Здесь в музыке поразительные вещи, которые имеют отношение к коренным сторонам нашей жизни и менталитета, — сочетание мечтательности и жестокости, доброты и лукавства, бестолочи и ума. «Борис Годунов» — не только Борис, а сумма героев, то есть Россия. Мы поставили первую редакцию оперы Мусоргского, где нет «сцены у фонтана». Екатеринбург — тот город, который может позволить себе увидеть на сцене не мейнстрим. Переход из Успенского собора в Архангельский, кафтаны, бородатые бояре — это «буква», которую можно отринуть, чтобы выявить дух — кризис, сомнения, драму совести. А если публику поразят только омоновские бронежилеты, значит, я ошибся…