Эта «штучка» будет пострашнее «Елены»

На режиссера Андрея Звягинцева, так уж случилось, обратила внимание поздновато. После «Елены». Тогда, на обсуждении в Доме кино, одна яростная дама – не поверите – назвала героиню фильма настоящей русской женщиной, и я, уже привычно поежившись, вспомнила классическое: «Если таковы сливки, то каково же молоко?» 

Согласиться с тезисом, что убийца и мародерка – настоящая русская женщина, не могу ни под каким видом. Да и вообще, по-моему, фильм о другом. Фильм о том, как быдло, ничего не умеющее и не желающее, разве что плевать с балкона да гонять по улицам себе подобных, явочным порядком захватывает территорию.

Зерно упало и проросло

Впрочем, это мое видение… Но Звягинцев на недавней встрече с екатеринбуржцами (в том же Доме кино) на невольно прозвучавший в микрофон вопрос (о другой, правда, работе) – что вы этим хотели сказать? – только улыбнулся. Фильм, пояснил он, рождается в голове у зрителя. Что закладывает в свое произведение автор, по большому счету, значения не имеет. Зерно упало и… проросло. Удел искусства. А так… мы разные и мысли у нас разнятся.

Встреча с режиссером началась с просмотра его старой уже, почти 10-летней давности, картины «Возвращение». Для кого-то это было не первое знакомство с лентой. Но, судя по всему, в немалом количестве были и люди, которые видели ее, как я, впервые. Так что, когда загорелся свет, а шоковое состояние еще не уступило место положенному мыслительному процессу, из зала не без робости прозвучало: «Для вас настоящий мужчина – это…»

Герой, конечно, брутален, даже жесток и не особенно справедлив по отношению к своим отпрыскам. Но ему не откажешь в мужестве, в крепкой отцовской руке, мастеровитости. Для части публики — если не идеал, то стремление к совершенству. Особенно в наш век всеобщей женственности. Вот только кто-то из присутствующих озвучил: «Фашист». А другой не согласился, увидев в действе прямо противоположное: «Дети убивают своих родителей». Какой мотив в этой истории важнее? Оба не главные, замечает автор. Внешнее не может быть главным. Главное — где та точка перехода из одного состояния в другое. Где тот момент, когда, вопреки предпочтенной жесткости в отношениях с сыновьями, отцовские чувства начинают смертельно рвать сердце. А вместо недоверия и настороженности у младшего поколения горлом идет крик: «Папа, папа…»

Перевоплощение через жертву (ожидание этой жертвы, кстати, пронзает весь фильм), через акт любви, так поясняет сюжетный ход сам Звягинцев. И ничего случайного. Мало ли, что причинно-следственные связи скрыты порой от не слишком дотошных глаз. В искусстве ничего случайного не бывает. Все закономерно. Хотя, соглашается, с точки зрения бытовой, история не выдерживает испытания. Откуда взялся этот отец и что за ящик он раскапывает на острове – «любимые» вопросы режиссера, задаваемые при всяком общении с народом – остаются без ответа. А что отвечать? Поехал в командировку, закрутился, забыл… на 12 лет, а потом в делах образовалось окно, попутка подвернулась, вот и заехал…

Исследователь или творец?

Вы исследователь или творец? Жаждет истины публика. Застенчивая улыбка, руки, чуть разведенные в стороны… «Понятия не имею, но, знаете, даже рад, что затрудняюсь с ответом». Некоторая загадка смягчается подробным рассказом о работе над сценарием. Когда уже есть ощущение ритма, настроение, листаются фотоальбомы, много фотоальбомов, и также много альбомов по живописи. Иногда это помогает найти какой-то ключ. При работе над фильмом «Изгнание» подсказку дал художник Эндрю Уайет. Его изгнанный мир, раскатистые холмы, желтая трава… Любопытная, кстати, деталь: когда собрались снимать — август, сентябрь — трава вовсю зеленела. Чтобы она пожухла, убивали, живую, пестицидами.

В дальнейшем уже с оператором придумывается каждый эпизод. Возможно, потом он будет переснят. Изменит свой образ. Неважно. Все равно предварительная работа включает в себя покадровую картинку. Кстати, это «потом» имеет отношение ко всему. К сценарию тоже. «Возвращение», например, было закольцовано сценой на балконе в богатом Манхеттене, где братья, тогда их звали еще Арчил с Давидом, это впоследствии они, волею авторов, превратились в Андрея с Иваном, вспоминали свое путешествие с отцом. От такого зачина с финалом отказались — слишком рано раскрывалась тайна жертвы. Но кольцевая композиция все равно сохранилась. Есть вышка, несомненно, несущая опасность. Есть лодка, затонувшая и тонущая. Есть старые черно-белые выцветшие фотки, с отцом, без отца. Есть, наконец, образ отца. Спящего? Мертвого? Вызывающего прямые ассоциации с «Мертвым Христом» Андреа Мантеньи. Для чего ассоциации? О, тут все просто: чтоб стало понятно то, о чём мы уже вкратце упомянули — не бытовая это история.

Не бытовая. Знаете, а ведь цели удалось достичь. Потому что фильм, рожденный в головах у зрителей (помните?), самостоятельно ли, вслед ли за режиссером привел нас к… Старому и Новому Заветам. И тем различиям, что существуют между ними.

Сейчас Андрей Звягинцев со своей командой работает над новым проектом, который, по слухам, будет называться «Левиафан». Левиафан – чудовищный морской змей, отождествляемый обычно с Сатаной. Хотя сам автор о деталях не распространяется. Не то, чтобы из суеверных чувств, но как-то так, считает, что это неправильно – говорить о том, чего нет. Одно ясно — мы увидим социальную драму из современной провинциальной жизни, в которой будут участвовать 10—12 персонажей. В центре – семья и те события, что происходят с ней. Медленно разворачивающееся действие, которое к финалу приобретёт масштаб большой и трагический. К слову, продюсер Александр Роднянский, прочитав сценарий, сказал: «За последние несколько лет ничего более скучного я не читал». И взял материал в производство. Звягинцев же уверен, что эта штучка будет пострашнее «Елены».