Ярослава ПУЛИНОВИЧ: «В детстве я звала себя «Слава-девочка»

Ноль косметики на лице. Длинные, чуть спутанные от ветра волосы, небрежно заколотые сбоку. И – пристальный, настойчивый, вдумчивый взгляд, который, кажется, проникая в самые глубины твоего сознания, вытаскивает оттуда потаенные мысли. Ни дать ни взять Олеся из повести Куприна. Впрочем, в роду уральского драматурга Ярославы ПУЛИНОВИЧ без вмешательства потусторонних сил не обошлось: бабушка – знахарка, и лечит, и гадает.

Что млад, что стар…

– В какой момент первый раз соприкоснулись со смертью?

– Когда умерла прабабушка, бабушкина мама. 84 года ей было. Родилась она до революции и хорошо помнила те события, что тогда происходили. И поскольку была прабабушка очень старенькая, самым благодарным слушателем была я – не зря говорят, что стар и млад похожи. Рассказать ей хотелось многое – перед смертью, видимо, – и она меня, восьмилетнюю, сажала на стол, часами вспоминая о детстве. Было ужасно интересно, и слушала я раскрыв рот. Но та смерть на самом деле не осознавалась как что-то болезненное. Наверное, потому, что прабабушка готовила к своему уходу. Все время повторяла:– мол, умру, придешь ко мне на могилку и скажешь: «Почитай, бабушка». Я всегда ее об этом просила…

– А осознание, что люди смертны, когда пришло?

– Гораздо раньше. Мне было лет 5, и вдруг я поняла, что умру. И что все умирают. Это был такой серьезный экзистенциальный вопрос, которым долго мучила маму. Она успокаивала: мол, есть мнение, что мы переходим в другие жизни. В связи с чем возник такой вопрос? Тогда шла война в Афганистане, и я как-то очень сильно переживала те события.

Переменное время

– Будущего драматурга воспитывали на информационных передачах?

– Нет. Когда мы жили в Омске, каждый день ходили в кукольный театр. У родителей там служили друзья-актеры. Мама опасалась, что двухлетнее чадо будет на спектаклях плакать, а я сидела столбиком, не произнося ни звука, – только смотрела. Дома постоянно играли в пальчиковый театр. А еще отлично помню мамину подругу, детского поэта Нину Саранчу. Мама вышла на работу, и Нина была моей гувернанткой. Мне было 6, мы брали театральный грим, разрисовывались и ставили спектакли: и для себя, и для родителей. С мамой много играли. А когда появилась Ленка…

– Жизнь круто изменилась?

– Я сестру то любила, то не любила и говорила маме: «Рожай ее обратно». Конечно, я очень ее ждала – думала, она как куколка, с которой сразу можно играть, и я перед всеми ею буду хвастаться. Выяснилось, что это такой комок розовый, пищащий, у которого нужно все время стирать пеленки, и маме абсолютно некогда мне читать. И тебя постоянно просят с сестренкой посидеть, и над ней все трясутся, и все внимание ей… «Какая лапочка, да кто у нас там такой?!» Была, была ревность.

– Прошла?

– Мама объясняла, что это же моя сестренка и отдать ее мы никак не можем. Что она меня любит, а я ее почему-то нет. В общем, постепенно я к ней привыкла и полюбила. Когда я отправилась в 1-й класс, Лене было почти полгода. Провожают, и сестра пролепетала что-то невнятно. Но первое слово было точно «Слава». Я после гордилась этим. Хотя своего имени одно время стеснялась – называла себя «Свава» и добавляла «Свава – девочка». Боялась, что за мальчика примут – в комбинезоне ж постоянно ходила. А лет в 11–12 начался период индивидуализма, и взгляды переменились.

– И младшую гнобить перестали?

– Все время таскала Лену за собой. Она как раз тот ребенок, которого дети лет 10–12, залезая на крышу, тащат за собой. Та малявка, которая в какой-нибудь заварухе увязывается за старшими и которую еще подгоняют: мол, давай быстрее, не отставай! А потом, когда родился брат Саша, Ленкина карма перешла к нему, и уже она таскала его везде за собой.

– Как восприняли появление нового члена семьи?

– Мне было почти 15, когда родился маленький. Как я могла ревновать к ребенку, если сама при определенных обстоятельствах могла стать мамой?.. А у меня как раз начался период «играй, гормон».

Песня гормона

– Какие ритмы гормон играл?

– Я сбегала из дома, неформалила. Руки по локоть в фенечках. Балахон с Цоем, драные джинсы, сумка неимоверная, сама себе сшила. Я очень благодарна тому, что был такой насыщенный период. Мы ездили автостопом до Крыма, в Москву, по Уралу на малые расстояния. Хипповали, панковали. Тогда же научилась играть на гитаре, начала писать песни, мечтали с друзьями создать рок-группу. Потом период юношеского максимализма прошел, и все закончилось.

– Как бунт «хорошей девочки» восприняли родители?

– У них был шок. Сначала. Потом решили, что могут это пережить, – и пережили. Душещипательные беседы даже сперва проводили. После уже нет. Мама, мудрая и мягкая женщина, поняла, что нужно подождать, пока подростковость пройдет. Она, росшая в многодетной семье и строгости, слово себе дала на собственных детей не давить. Папа ее поддержал.

Респект и уважуха

– Вас в тусовке уважали?

– Да я никогда не была лидером. И не была в числе последних. Так, середнячок. Училась тоже не очень, правда, сочинения хорошие писала и стихи. Это выделяло. Много времени провела с двоюродными сестрами. Одна сейчас актриса, вторая – музыкант. И на том фоне – одна поет красиво, вторая танцует – я переживала, что не обладаю большими способностями. Но в 13 меня прорвало: поэзия, драматургия, игра в театральной студии… Жизнь завертелась и начала бить ключом.

– Ваше раннее признание что вам дало?

– Опыт успеха. Работы. Опыт веры в себя и опыт разочарования в себе. Это сложный процесс, и пройти нужно через все. Опыт первой критики, опыт понимания, что не все тебя любят, – да ты и не рубль, чтоб всем нравиться.

Папа учит, а не захваливает

– Родители критикуют или хвалят?

– Они, конечно, люди пишущие, но в мое творчество не лезут. Да и я им не зачитываю отрывки. Если написала пьесу, даю познакомиться. Мама высказывает мнение, что нравится, что нет. Папа через месяц посмотрит, хмыкнет, что все хорошо, – и все. Он такой, достаточно закрытый. Умный, остро переживающий процессы, происходящие в мире. Чуткий человек современности. Противоположность маме.

– Чему он вас научил?

– Я полдетства провела у родителей в редакциях. Мне было 15, когда папа, главный редактор газеты, доверил дочери сделать репортаж. «Напишешь хорошо – заплачу гонорар», – напутствовал он меня. Материал, пусть и правленный им же, напечатали. Это были первые журналистские деньги. И я долго, лет до 20, писала для его газеты. Так что он подсказал мне какие-то профессиональные вещи.

Измена журналистике

– А почему изменили «семейному делу» – журналистике – с драматургией?

– Чувствовала, что не мое. Отдельные материалы были интересны, но всегда хотелось что-то допридумывать в той или иной истории. Однажды нарисовала карту и сказала сестрам, что это прабабушка клад оставила. Месяц жили идеей найти сокровища, перерыли всю квартиру, оббегали все дворы. Зато когда выяснилось, что история не реальная, девочки не разговаривали со мной очень долго. А ведь и я поверила в то, что сама же придумала!

– Неужели, создавая пьесы, не ориентируетесь на конкурсные тренды?

– Конечно, чтобы ставили твои произведения, нужно постоянно участвовать в конкурсах и фестивалях. Иначе откуда режиссеры узнают о таланте начинающего драматурга?.. Одно время гналась за этим. Затем поняла: нужно писать, как пишется. Вот сейчас работаю над инсценировками и пишу киносценарии – это моя работа. Литература – для души, когда есть свободное время.

– А как же соприкосновение творческой души с бытом? Видите себя в роли матроны огромного семейства?

– А почему бы и нет? Много детей – это хорошо Главное, грамотно их родить, чтобы старшие взяли на поруки младших и помогали по дому. Нас трое, и чувствуем себя командой. А вообще есть обычай сибирский: когда младшая сестра выходит замуж наперед старшей, старшая танцует в тазу. Мама все подшучивает, что танцевать мне на Ленкиной свадьбе. А я еще не встретила того, в ком увидела бы мужа. Зачем выходить за кого попало?..