Беспроигрышные игры
Завершая свой игровой триптих, я, до того абсолютно уверенная, что все давным-давно забыто, неожиданно подумала, что очень сильно недооценивала собственное детство. Что было оно светлым, радостным, чрезвычайно наполненным и жизнь обещало нескучную. Коррективы судьба, естественно, внесла. Но в целом… Спасибо тому, что было.
«Войнушки» за спиной
«Войнушек», собственно, было две. В одну играли исключительно мальчишки, иногда «по блату» бравшие меня в свою компанию. Предпочтение объяснялось легко: едва ли не с детского сада мы крепко дружили с вечным командиром Серегой, а чуть позже не меньшая дружба сковала нас со столь же вечным комиссаром Вадиком. Ну а кроме того, лишь я могла похвастаться роскошной белой с красным крестом нарукавной повязкой и сумочкой через плечо, сохранившейся в гардеробе с первого класса. Другой санитарки просто не было. И быть не могло.
Вот абсолютно не помню, с кем мы сражались. «Фашистов», даже понарошечных, искать в послевоенные десятилетия никому не пришло бы в голову, а «красные» и «белые» после такой битвы были не вполне актуальны. Но «раненых», во всяком случае, на мою долю хватало. Я их и с поля боя вытаскивала. И выхаживала потом абсолютно самозабвенно. Остальные заботы целиком ложились на плечи «однополчан».
Другая «войнушка» была девчачья, кукольная. В куклы мы, к слову, играли долго. Класса до шестого. И не просто «в дом» играли или в «дочки-матери». Нет, мы разыгрывали с куклами прочитанные книги. Так что квартиры в отсутствие работающих с утра до ночи родителей легко превращались то в керченские катакомбы, то в партизанские чащобы, то в холодные (и голодные) улицы блокадного Ленинграда. Вся обстановка шла вразнос, если того требовали сюжетный ход и неуемная детская фантазия. Потому что, оттолкнувшись от литературного произведения, мы, разумеется, двигались дальше и дальше. И только одно условие соблюдалось непременно – конец должен был быть хорошим.
Высокая мода
Кстати, о куклах. Помимо настоящих мы играли еще в бумажные. Их совершенно потрясающе рисовала Миля Александровская, девочка чуть более старшего поколения, чей брат, тогда уже студент мединститута, был истинной гордостью всей нашей улицы.
Щедро одаривая и сверстниц, и нас, малышей, рисованными красавицами, Миля еще с помощью бумаги и карандашей изобретала им такие наряды, что дух захватывало. И появлялась настоятельная необходимость измыслить что-то свое, особенное, в своем роде единственное и исключительно оригинальное. Так что даже самые непоседливые девчонки часами просиживали за столом, выдумывая туалеты, способные поразить, пожалуй, даже нынешних кутюрье. Не то что тех, куда как скромных.
К слову, тогда в продаже появились фабричные бумажные куклы с магнитиками на пузе для удержания тоже намагниченных одежек. Мне такую тут же купили. Играть с ней было скучно, неинтересно. А как сложилась судьба Мили после школы, не знаю. Но если она выбрала другой путь, великий модельер в ней погиб точно.
Театр без микрофона
Миле мы обязаны еще одной игрой – театром. Из всех спектаклей, поставленных на дворовой сцене тех времен, в голове, правда, осталась какая-то глупость, начинающаяся словами: «Анюта! Что, барыня, я тута…» И Миля в роли барыни. Но уже потом, когда то поколение девчонок заневестилось, а наше подросло и явочным порядком захватило территорию, мы тоже полюбили подмостки и зрителей, которым всучивали билеты едва ли не силой. Хотя… полагаю, ни один из родителей не отказался бы увидеть собственное чадо в огнях рампы. Пусть даже придуманных.
Так что помню наш двор, расставленные на травке ряды стульев, соседей со всей округи и себя в роли Колобка в маске, на корточках и с надутым резиновым кругом под юбкой. И как запнулась о какую-то корягу, помню. И как полетела. И даже как мне за это хлопали. И как хохотали.
А еще помню, как мы с подружкой Ольгой читали «Стрекозу и муравья». То есть я читала, а она за моей спиной активно поддерживала декламацию жестами. Если судить по реакции «зала», это было очень смешно.
Свои артистические способности можно было проявить и в игре в фанты. Каждый из игроков сдавал в общий котел свой фант – какую-нибудь брошку, ленточку, носовой платок, заколку. Затем кто-то поворачивался спиной. И ему, спиной повернутому, зачитывали считалочку: «В этой маленькой корзинке есть помада и духи, ленты кружева, ботинки, что угодно для души…» А потом, достав под руку попавшийся предмет, строго запрашивали: этому что делать? А этому? Конечно, в результате приходилось и петь, и плясать, и, между прочим, кукарекать, и даже объясняться в любви. Чего в игре не сделаешь? А если обидно, отыграешься в свой черед.
Необидным и очень забавным был «глухой телефончик». Но тут важнее всего считалось как можно более невнятно нашептать соседу на ухо придуманное (или переданное предыдущим игроком) слово. Когда сравнивали, с чего начинали и к чему пришли, веселье стояло на всю округу.
Но вернемся к фантам. Нет, к фантикам. С ними у нас были особые отношения. Практически все девчонки собирали конфетные обертки, сворачивали их конвертиками, складывали в коробочки. При случае обменивались. Или отыгрывали друг у друга путем подкидывания ударом ладошки о край стола. Самыми ценными считались фантики от иностранных сладостей. Откуда они брались в советскую эпоху, ума не приложу. Но каждая из нас располагала двумя-тремя завидными экземплярами. И страшно гордилась. Кроме фантиков любая девчонка имела более или менее большую коллекцию «артистов». Естественно, речь шла о фотографиях, которые продавались в любом киоске по 8 копеек. Те, что в цвете (особо престижные), обходились несколько дороже.
И веселые качели…
Однажды отец соорудил мне качели. Веревочные, летали они из сарая в сарай, вздымаясь до неба и уж, во всяком случае, едва ли не выше крыши. Мы готовы были эксплуатировать их сутками. Именно мы. Мне даже не приходило в голову, что можно этим заниматься без подружек. Разве что от великой скуки. Но как вместиться целой толпой на одну досочку?
Решение (по сей день восхищаюсь его остроумием) было найдено исключительно быстро. На каждого качающегося возлагалась почетная обязанность рассказывать остальным увлекательную историю. Желательно страшную. Впрочем, можно было использовать прочитанные книги, до которых все мы были страстно охочи. Но собственная выдумка по негласной договоренности ценилась все же значительно выше. А тонкость замысла была в том, что чем дольше рассказываешь, тем дольше качаешься. Так что витки фантазии (и любви к полету) заводили нас в такие дебри, заставляли выписывать такие словесные кренделя, что не на шутку перепуганные слушательницы робко вопрошали порой: «А что это, в самом деле было?»
Ну, тут допускалось посмеяться. Или, сохранив серьезность, съехидничать над доверчивой паствой. Или честно признаться, дескать, враки, конечно. Зависело это от настроения, от обстановки, от возраста аудитории и ее конкретных представительниц. К малышам были снисходительнее. Но и в целом не злобствовали.
Между прочим, веревки время от времени перетирались. И мы довольно сильно расшибались. Это не было секретом ни для кого. Но и взрослые и дети относились к такого рода нюансам философски. В конце концов, ни один ребенок без синяков и шишек еще не вырос.
