Пиршество цвета на «карнавале»

Появление полотен Александра АЛЕКСЕЕВА-СВИНКИНА в перестроечные годы вызвало переполох среди любителей искусства и почтенных искусствоведов. Само отношение к живописной системе, к цветовой ткани полотна казалось неожиданным и ироничным. Зритель, привлечённый открытой красочностью и лёгкостью подачи образа, невольно погружался в мир цвета, полный ассоциаций и метафор, цитат, намёков, размышлений и ощущений. Художник балансировал на грани, оставляя за зрителями право решать, что это: философская притча, фиксация народного мифа, ироничный взгляд на действительность или наивный карнавал.

Ценители живописи помнят «Приёмный пункт стеклопосуды» (1983), многозначительная торжественность которого перекликается со знаменитой поэмой Венечки Ерофеева «Москва—Петушки», и неожиданный в своей доверительной домашней атмосфере «Портрет отца» (1985). Позднее, в период болезненных социальных перемен, образы материально-телесного мира обретут иные качества гротескного реализма. В картинах «Жмурки» (1988), «Сумрак» (1991), «Новые русские» (1997) критики увидят отражение смутного времени с его нервозностью и суевериями.

Художника не забывали, его величественные натюрморты, поэтичные портреты, сложные аллегорические композиции и библейские сюжеты периодически появлялись на выставках различного ранга. Но постепенно возникло и ощущение, что мастер сознательно отстранился от «переднего края» художественной жизни.

На новой «персоналке» в Доме художника (ул. Куйбышева, 97) давние почитатели отметят, что Алексеев-Свинкин остался верен себе, своим темам и образам, своему пониманию цвета. Определив ещё в начале творческого пути художественные предпочтения, он продолжает возвращаться к волнующим его сюжетам и композициям, стремясь добиться более точного живописного языка. Так рождаются картины, объединённые в серию «Вокруг Гоголя» (2009—2012), суть которой определяют карнавальное мироощущение великого писателя, его знание человеческой природы и дар видеть значительное и таинственное в привычных вещах. Живописные работы далеки от решения иллюстративных задач, от реалий ХIХ столетия, от социальной проблематики и философских идей. Художник может вольно трактовать характеры гоголевских персонажей, осовременивать сюжеты и уходить в живописную абстракцию. Его привлекают лица. И, следуя мысли писателя — «И в самом деле, каких нет лиц на свете. Что ни рожа, то уж верно, на другую не похожа», — через гротеск и цветовую экспрессию художник добивается особой выразительности образа. Мрачный сарказм сменяется добродушной иронией, приятный Чичиков — грубоватыми типажами ХХI века: для живописца подобная трансформация естественна и определена всей логикой художественных задач.

Картина — тот же карнавал, с иллюзорностью и условностью. Художник не учит, не обличает, не отвечает на вопросы о смысле жизни. Бытовые мелочи, привычные явления среды, каждодневные банальные ситуации, литературные сюжеты, фантасмагории, сказки и мечты привлекают его как моменты внутренней творческой работы, и все совпадения с реальностью случайны, но от этого кажутся ещё более притягательными и точными.