Алиса ПРУДНИКОВА: «Бабушкой в Эрмитаже не буду!»

Смеется комиссар Уральской индустриальной биеннале современного искусства очень заразительно. Громко, заливисто – хочешь-не хочешь, а включишься в сей захватывающий поток положительных эмоций. Отрицательные, естественно, тоже накатывают – когда сложно, трудно, а то и вовсе невмоготу. Но ту, оборотную часть медали, как и полагается, видят только самые близкие…

Две стороны одного жизнелюбия

– Когда маленькая Алиса возвращалась из садика – это мама рассказывала, я сама и не помню, – она так громко радовалась жизни, что весь двор это слышал и знал. Соседи всегда выдыхали, что я, наконец-то, дома (смеется). Всегда по пути что-то пела, стучала во все стены, громко читала стихи. В общем, проявляла радость активно, и все, конечно, от этого страдали. Но потом привыкли.

– Родные на бурные проявления вашего жизнелюбия как реагировали?

– «Стрелялись». Меня брат, сводный по папе, старше на 13 лет. Он-то, наверное, и страдал от младшей сестры больше всех. Я его любила очень, правда в несколько травматичных для него вариантах. Продолжалось это довольно долго, и лишь с недавних пор мы перестали радоваться друг другу до синяков (смеется). Ведь как меня успокоить? Свернуть узлом и где-нибудь положить, чтоб утихомирилась. Мама с папой воспринимали все это проще. Жизнерадостность обычно не особо мешает. Единственное, у нее, как и у всего остального, есть второе дно. Если сильно радуешься, то когда плохо, тебе реально плохо. Качает очень сильно.

– В смысле, ваши тихие слезки где-нибудь в уголочке?..

– Ну… громкие. Мама – тот единственно самый близкий человек, которому можно все-все выреветь. Так было с самого начала, и так остается. С родителями у нас глубинная связь. Если у тебя нет никаких барьеров и территория семьи – это территория максимальной искренности, тогда нет и внутренних зажимов. Все свои проявления оставляешь там, в семье, и получаешь эмоциональную поддержку… Был момент в университете, когда я была очень-очень дружна с девочкой. Казалось, не существует ближе человека, на 100% тебя понимавшего. Но случился драматичный разрыв – кончилась дружба, сменились приоритеты и ты отошел на второй план! – который был настолько непонятен и странен. Но именно тогда и пришло понимание, что девочки-то приходят и уходят, а мама остается. С тех пор с мальчиками дружить лучше получается.

Папа – оплот «рацио»

– Что об эмоциональных «качаниях» думал папа?

– Папа в нашей семье категоричный, строгий, прямой. К нему идешь не со «слезами-соплями-концепциями жизни», а за какими-то конкретными решениями. Для меня важно, чтоб какой-то жизненный шаг был им одобрен. В юные мои годы принимать решения в проблемах помогала именно его категоричность. Папа уже очень взрослый – 39 года рождения – но до сих пор работает в университете на электрофаке.

– Как такое осознание влияет на ваши с ним отношения?

– Папа – настоящий подвижник. Я учусь у него ответственности перед профессией. Ну а персонально для него важно ощущение энергообмена с молодежью: я же вижу, какой он уставший приходит с работы. Но если этого не будет, то не будет и куража. Очень сложно, когда уходит здоровье и надо себя стимулировать совсем другими задачами.

Люби, да не загуби!

– С маленькой Алисочки в нежном возрасте пылинки сдували?

– Я любимая-а-а… до смерти! Очень люблю это ощущение и считаю, что детей надо залюбливать. То, что ты такой весь «ах!», дает так много сил после, когда вырастаешь! У меня всегда было ощущение единственного ребенка. Да, с братом мы много общались, но он рано стал жить самостоятельно. А я… я чувствовала себя главным объектом приложения заботы и любви. Исповедуя философию, что никого не нужно слушать и ребенка никому не доверять, мама делала все сама, полностью посвятила себя мне. Она в душе гуманитарий и вся любовь к литературе, искусству, культуре пришла, думаю, от нее.

– Выбор в сторону непопулярной на конец XX века специальности она одобрила?

– Хорошо помню разговоры окружающих, мол, что за профессия – искусствовед? Всех, конечно, волновало, как жить и работать в этой стране не менеджером, не экономистом или не юристом. Я тоже металась, но уверенность, что нужно слушать себя и больше никого, мама так четко внушила, что я решилась. Да, сейчас она признается, что тогда было страшно, как и на что дочь будет жить. Но когда-то мама сама не смогла победить в себе поведенческий стереотип: когда весь класс направился в УПИ, пошла и она. Ту недореализованность и выложили на 150% во мне.

Коль быть, так великой!

– А что со стороны люди говорили?

– Это родительский подвиг: поддержать выбор ребенка и не побояться его такого, не в рамках общественного договора, выбора. Бабушка очень переживала: 98 год, кризис, а я универ заканчиваю. И вот первый год аспирантуры, она звонит и говорит: «Алиса! Я посмотрела сериал, там главная героиня – искусствовед! Вот, про тебя уже сериалы снимают!». Так я получила бабушкино благословение. Это теперь быть носителем гуманитарного знания дико модно. Но стать великой-то пианисткой нужно стремиться в любой сфере.

– В смысле – великой?..

– Я ж училась в миллионе всяких школ: в музыкальной, художественной… Помню, сижу как-то вечером, играю какие-то гаммы. Тут вот стоит пианино (начинает жестикулировать, показывая расположение себя и мебели в пространстве), а тут, сбоку, окно. И вот, играю и смотрю, как в окне отражаюсь: вечер же уже, лампа горит. А я наблюдаю и думаю, похожа на великую пианистку или нет? Смотрела-смотрела и решила, что… нет. С того момента и объявила музыкальной школе бойкот, поставив на музыкальном образовании крест. А что страдать-то, если великой пианисткой не стану?!

– Отдает перфекционизмом!

– Да, есть такая штука. Задумалась как-то, а почему мне интересно заниматься такими большими проектами, как биеннале, к примеру? Интересно делать проекты, с которыми ассоциируются серьезные амбиции, задачи, стратегии территорий. Мы же не включены в концептуальную карту современной культуры. Мне комфортно делать дело, которое вовлекает в себя множество сил и становится знаковым. Как сделать так, чтобы войти в глобальную историю искусств? И мысль про пианистку трансформировалась в идею, как в истории остаться. Это внутренний ценз: круто ты сделала или нет. Пацанский вывод, но как-то так.

Решить, решиться и – все разрешится

– Переход в школьный мир был болезненным?

– Он прошел прекрасно! А вот сам детсад терпеть не могла. – До сих пор помню какой-то странный, именно садику свойственный, влажный теплый тошнотворный запах. Мама меня оставляла, я ревела; приходила – ревела, но уже от того, что мне хорошо, что она пришла. Жизнерадостность – она не всегда в радости проявлялась. И вот в какой-то момент бабушка – мамина мама – согласилась со мной сидеть. Это был очень интимный и комфортный мир. Бабушке сейчас почти 90, но такой «электровеник» – у меня это тоже в генах, наверное. Но как оказалось, бабушка не готова… к старости.

– А вам, как полагаете, уготована ли судьба сидеть на стульчике и бдеть искусство и культуру?

– Нет, бабушкой в Эрмитаже точно не буду! А-а-а! (заливисто смеется и продолжает на волне того же настроения) Я не написала диссертацию и не родила!.. А-а-а! Нет. Считаю, что детям ты должен себя посвящать. Долгое время ощущала, что не готова кого-то воспитывать: нужно столько еще понять, решить, придумать. Был определенный инфантилизм: коль я в себе ничего не понимаю, как для ребенка авторитетом буду?!.. Теперь задумываюсь об этом чаще. Я вроде готова и к замужеству, и к детям. Только все любови – они на расстоянии. Большинству мужчин из моего окружения малоинтересен Екатеринбург (смеется). Вот и приходится поднимать авторитет города. На самом же деле, понимание, что «цигель-цигель», в голове есть. Но я верю: в какой-то момент все сложится и произойдет так, как должно быть. Да и диссертацию обязательно напишу!