Там, за туманами…

Камчатка – это вообще-то из юности. Из тех, романтических, воспоминаний, что согревают душу. Из незабываемого. Из прошлого, которое живет в настоящем.

Попала я туда путем труднообъяснимым. Но это неважно. Важнее то, что Петропавловск-Камчатский, получивший свое название от кораблей «Святого Петра» и «Святого Павла», принимавших участие в Северной экспедиции Витуса Беринга, встретил нас скорбно-холодным, уныло-сумеречным июньским вечером, усталой дорогой из аэропорта и вполне уральскими одуванчиками на газонах.

Одно из первых знакомств – москвичка Люба, «наш фершал», хотя выданная униформа – короткие широкие брючки с карманами на коленках – сделает ее больше похожей на Карлсона, красивого, в меру упитанного.

– Ты зачем сюда приехала? – пытала я. Она смеялась: «За туманами».

Люба приехала на Камчатку для работы в геолого-съемочной экспедиции. Пока шло оформление документов, я таскалась следом. И, в конце концов, позволила себя уговорить. Скоро мы обе отправились на поиски… золота.

Но сначала еще о Петропавловске, что раскинулся на берегу бухты Авачинской, со всех сторон прикрытой сопками и соединяющейся с Тихим океаном лишь узким проливом.

В солнечный день бухта великолепна. Вода чистейшей голубизны, переливаясь, искрится. То нагловато-робко плещется у ног, норовя лизнуть кроссовки. То, лениво завораживая, застывает неподвижно, напоминая широко разостланное саржевое полотно, серебрящееся, загадочное. Слегка дрожащий воздух сливается на горизонте с водным пространством. Рыболовецкие суда на рейде потоплены голубизной. Легкая дымка, как флер, создает впечатление некой театральности, словно все дело в декорациях, нарисованных на полупрозрачной воздушной ткани.

Два цвета бросились мне в глаза: голубой – цвет воды, неба, жилых домов в городе, и зеленый – цвет лесистых сопок, газонов и опять-таки зданий.

Наудачу к Удачной

Шесть часов тряски в кузове грузовика – сначала по пыльной асфальтовой дороге, потом по лесной дорожке, потом чуть ли не по тропинке через горы, горки и многочисленные горные речки, с «котом в мешке», вернее, с двумя напуганными, плачущими котами, тоже будущими «геологами», – и мы на базе. База – несколько палаток, камералка, где геологи занимаются текущей бумажной работой, столовая – уютно устроилась в березовой роще.

Берез на Камчатке много. А в сопках это, похоже, единственное нестелющееся дерево. От уральских плакучих камчатская каменная отличается разительно. Название объясняется двояко: растет на камнях и имеет крепость камня. Не каждый человек и не любым топором разрубит. Причудлив и внешний вид. Рождая от одного корня по восемь-десять березок, материнское дерево раздваивается, расстраивается, извиваясь, переплетаясь, закручиваясь в трагические скульптурные группы, где ломают руки, стонут, пытаются вырваться на волю и погибают, погибают… Лаокоон.

За завтраком ко мне подошел молодой, но достаточно бородатый мужчина.

– Я тут насчет товарища корреспондента хотел выяснить. Как вы смотрите на то, чтоб поработать в нашем отряде? И жизнь узнаете.

Так я попадаю в поисковый отряд Гены Кувакина.

Лагерь километрах в семи от базы, на речке Удачной. За несколько лет до моего приезда здесь нашли золотую россыпь. И не одну. Для речки тут же придумали подходящее имя. Но золото быстро кончилось. Не хотелось верить, что навсегда.

Чистейшая, как любая горная речка, крученая, верченая в своем русле, Удачная шумит, кричит, рокочет, вьется в валунах, пенится, образует воронки. На дне отсвечивает белая, черная, желтая галька. Золота не видно. Зато много рыбы. Голец ­­– серенькая с красными пятнышками форелька. Вокруг заросли широколистной травы – шеломанника или медвежьей дудки – поднимающейся выше человеческого роста и легко ломающейся в руках (к осени, сказали, в этой траве можно спрятать всадника). И сопки: остроугольные, тупоконечные, округлые, сопки, переходящие одна в другую, поднимающиеся за спиной друг друга, сопки в плюще и бархате рябинового, ольхового, кедрового (против шерсти не залезешь) стланика, берез и гигантской травы на склонах.

В том году лето пришло на Камчатку месяца на полтора раньше положенного срока. Обычно в июне в сопках полно снега. Но весной один из Курильских вулканов, вывернув свое чрево, засыпал Камчатку пеплом. Курьезный день извержения вспоминали потом не без удовольствия. Борис из числа новых знакомых усмехался, что чуть не повредился в уме, когда вышел утром из дома. Решил, слепнет, так было темно. Хохотушка Лида веселилась: «Генка (муж) выдал – смотри, кочегарка топится, сажа по всему городу летит, и зола с неба сыплется… А какая там кочегарка… На земле слой пепла в три сантиметра. Яйца в сетке черными стали». Проходчик Володя цитировал доктора, к которому наведался в то утро. Первый вопрос прозвучал так: «Отчего это ко мне сегодня все неумытыми приходят, как сговорились?»

А потемневший от пепла снег растаял быстрее, ускорив наступление тепла.

С медведями на дружеской ноге

После маршрутов (вверх-вниз по сопкам) с рюкзаком такой тяжести, что боишься, скосив глаза, потерять равновесие, в сапожищах, куда влезала, не снимая кроссовок, нас встречали обязательным крепким чаем и бесчисленными байками и бывальщинами.

– А еще был случай, – начинал обычно Серега. И дальше следовала история, как медведь мужика работать заставил.

Тот канаву копал, притомился. Решил перекурить. Только затянулся – сверху рык. Мужик лопатой махнул, зверь замолчал. Отложил лопату – зарычал снова. В общем, мужик копает, медведь молчит. Мужик остановится, косолапый его подгоняет. Так и «трудились» вдвоем. Когда мужика хватились, он уже почти бездыханный был… от усталости.

Но если по правде, люди и медведи стараются избегать встреч. Хотя… мы с Верой возвращались с маршрута. Она чуть задержалась у ручья, я пошла дальше. По дороге заметила – трава примята. Подумала: «Хи-хи, медведь прошел». Прибежавшая следом Вера бросила: «Медведя видела? Нет? Значит, ты его и спугнула».

Вера – моя постоянная спутница в походах – с медведями тоже на короткой ноге. Однажды столкнулась с детенышами. Пока разбиралась, краем глаза заметила вставшую на дыбы мамашку. Выставила вперед геологический молоток и заорала. Медведица подумала, подумала… опустилась на четыре лапы и ушла. С тех 3пор говорят: Веру Ивановну даже медведи боятся.

Вместо эпилога

Мне нравилось выйти из палатки пораньше. Туман то вязким сгущенным молоком, то легким тополиным пухом опоясывал сопки. Он мог круто разделить территорию лагеря и, пока одна щека нежилась на солнце, другая тосковала в сырости и серости. Бывало, что туман «гулял». Резкая полоса, отрубившая вершину сопки, сделавшая ее похожей на усеченную пирамиду, исчезла, пока я умывалась, зато пришла другая, разделившая сопку, как краюшку хлеба, но тоже вскоре отдавшаяся воле ветра. Иногда туман напоминал разбросанные хлопья, иногда лежал сплошной стеной. Люба довольна: туманов, за которыми она ехала, предостаточно. Вот я за ними не гонялась. Мною руководила другая страсть – страсть приключений. Да, приключений. Все так. Но кто же добровольно откажется от туманов…