Из лесу, вестимо…

А вы не мечтали в детстве, подобно девочке из рассказа Куприна, о слоне? Чтоб стоял посреди комнаты (вернее, по диагонали), ел с вами или даже за вас невкусную морковную котлету, пил ароматный чай с молоком и баранками и был самым лучшим на свете вашим приятелем?.. Жаль, что держать дома зверей из зоопарка и цирка нельзя. Но если новый друг родом из леса?

Колючие провинциалы

Эту историю с разной степенью детализации и правдоподобием рассказываю всегда и везде. Сторожевой пес дедушки, охранника коллективного сада, имел одну интересную особенность. Будучи плодом любви мамы-овчарки и папы-волка, он обладал ласковым нравом одомашненной собаки и естественными повадками дикого зверя. Первое заключалось в том, что огромный волкодав души не чаял в приезжавших к дедушке внуках, то есть во мне и братьях. Природное начало брало верх в лесу, откуда бравый охотник с неизменным постоянством притаскивал своим маленьким друзьям… ежей.

Так я впервые познакомилась с этими колючими, но симпатичными, в общем-то, зверьками. Они были неизменно бодры, веселы и ничуть не стеснялись своего провинциального происхождения. Поселившись в доме, они вели себя весьма вольно. Нескромным образом шумели по ночам, попадались неожиданно под ноги и делали в неожиданных местах лужи. А еще источали непобедимый природный аромат.

В детсад, куда мы их однажды отнесли, колючек не взяли. Кастинг для живого уголка проходили лишь образцово-показательные твари типа бесшумных рыбок или сонных в дневное время хомяков. Помню, с каким расстройством я отдавала деду корзинку с ежами! Жаль было прощаться с не прижившимися в мегаполисе вонючками, которых не позволила держать в квартире родительница. «Они ж дикие, им на природе жить нужно, а не рядом с человеком – пусть даже и хорошим», – аргументировала она свой отказ. Стараниями дедушки, в тонкостях знавшего особенности лесного бытия, ежики вернулись на свободу. Полагаю, этому факту они были только рады.

Лесная братва. Бывшая

Что делать, если беззаботно гуляючи по лесным тропкам, вы обнаружили на одной из них бельчонка? Сидит, несчастный, скорую помощь ждет: лапка поджата, глазик косит и хвостик в нервном тике подергивается. Берете беличьего младенца на руки, сажаете в предназначенную для грибов сумку – и незаметным образом звереныш покоряет вашу страдающую гуманизмом душу. Пушистик прибывает в ваш дом, подвергается волне бешеного восторга от несовершеннолетних домочадцев и, наконец, становится полноценным объектом родительской заботы и внимания. Теперь все молоко мира, постель из шерсти перуанской альпаки и вечерние часы с чтением книги сказок достаются только ему.

Малыш привыкает к опеке со стороны детей и взрослых. Он оправился от шока при столкновении с цивилизацией (на консилиум созывались лучшие ветеринары города), отъелся, но сохранил первичные черты. Лапка все так же подогнута, глаз косит, а припадочный хвостик дергается того сильнее, когда ваше родное чадо берет в руки полюбившуюся (не чаду, а белке) книгу. Приемыш любит зависать на кухне, внимательно слушая ваши разглагольствования с приятелями-оппозиционерами, раскалывает вашему супругу орешки для пива и недовольно пищит, если мультики переключили на футбол. Он еще не научился есть вилкой и ножом, но ложку вполне себе освоил. Бельчонок настолько привык к человеку, что не представляет без оного жизни. Да ее и не будет – вы ж тоже прикипели к уже бывшему лесному обитателю.

Пришелец с речки

…Бобра Марфа Никитична заводить, как и тараканов, вовсе не планировала. Но он, как и быстроногие прусаки, пришел к ней в дом сам. Одной весенней ночью половицы старого, пережившего уже не одно поколение трудолюбивых марфиных предков дома, испуганно скрипнули, и притихшую светелку огласил ЗВУК. Именно звук, а не какое-то жалкое подобие скрипа-свиста-треска. Звук имел необъяснимую природу происхождения и напоминал хлопанье весел по речной глади. ШЛЕП-ЦОК, ШЛЕП-ЦОК, ШЛЕП-ЦОК – кто-то в ластах с надетыми на них альпинистскими кошками прошествовал в сторону спальни.

Марфа Никитична, имевшая не по годам чуткий сон, проснулась за несколько минут до этого. Будто перышком по лицу махнули. «Тьфу, тарасик, брысь!» – она неловко смахнула юркое насекомое с подушки и… услыхала водолаза в «кошках». Совсем рядом. Он шумно дышал, готовясь, видимо, с горячим вожделением напасть на невинное тело давно уже немолодой девушки. Марфа притаилась. Задержала дыхание. Незримый покуситель тяжело потоптался (видимо, решал, милее ему Марфа разморенная ото сна или уже пробудившаяся), погремел стоявшей на лавке утварью (видимо, решал, чем ей лучше угрожать: сковородкой или утюжком) и… замолк. Неудавшаяся жертва посягателя на девичью честь с обидой поджала губы. Перекрестилась и, подоткнув подушку повыше, уснула.

А наутро из-под лавки вылез бобер. «Хатку у меня половодьем повредило, – скупо бросил он онемевшей хозяйке, – Я тут перекантуюсь у тебя чуток…» Ночной гость предусмотрительно умолчал о том, что молодежь нынче наглая пошла и старшее поколение из родных стен выселяет. Что конкуренцию этим молокососам составить сложно. Ну и что мех бобровый у охотников до сих пор в чести – не Латвия ж. В общем, ты старик да я старик – вместе веселее. Марфа Никитична только руками развела: не гнать же страдальца со двора. Она подслеповато глянула в подслеповатые же глаза речного зверя «хвост лопатой». Доброе сердце одинокой женщины дрогнуло. Бобр понял, что победил.