Игорь САХНОВСКИЙ: «Мы сами диктуем свое будущее»

После двухчасовой встречи с читателями он чуть измотан, слегка взвинчен и немного голоден. «Семья, – сразу расставляет точки над «и», – не моя тема». «Я откровенен в книгах, – уже более миролюбиво поясняет Игорь Фэдович, затягиваясь очередной сигаретой. – И если какие-то вещи уже написаны и обрели окончательную форму, не имеет смысла их вновь проговаривать». Впрочем, о собственной жизни Сахновский повествует так, будто пересказывает увлекательнейший роман.

«Одиссей» с орских окраин

– Будущий писатель, поди, дневал и ночевал в библиотеке?

– Чтение было любимым занятием – я научился читать в 4 года. Однако рос я, можно сказать, читательским дебилом, поглощая все подряд, – и понятное для своего возраста, и непонятное. Поскольку родители находились в сложных отношениях и постоянно были заняты – мама преподавала в вечерней школе, а папа работал на никелевом комбинате инженером-электриком, – большую часть детства я провел у бабушки, папиной мамы. Она жила на окраине Орска, где хватало всякого хулиганья. Парни быстро прочухали, какого «идиотика» в моем лице заполучили, и забавы ради водили к хрестоматийному сараю, на котором красовалось хрестоматийное слово из трех букв. «Ну-ка, – говорили они, – прочти!» Я, совершенно ни о чем не догадываясь, добросовестно выполнял просьбу. Шпана ржала, а я не понимал, над чем они смеются.

– А когда смысл заветного словца стал ясен?

– В голове, конечно, ничего не перевернулось. Кстати, бабушка даже не знала, какие у внука отношения с местными. Я вообще старался никого собой не обременять и рос вполне самодостаточным ребенком.

– В чем это выражалось?

– На традиционный вопрос взрослых: «Кем хочешь стать, когда вырастешь?», я твердо отвечал: «Одиссеем». И на самом деле использовал любую возможность, чтобы куда-нибудь умотать. Еще в дошкольном возрасте я узнал, что, поскольку Земля круглая, выйдя из одной точки и никуда не сворачивая, можно вернуться в ту же точку. Короче говоря, я решил сходить в кругосветное путешествие, чтобы успеть как раз до начала учебы в первом классе. Я думал: главное – не спутать направление и двигаться все время прямо!

– Став взрослым, идеалам не изменили?

– У меня особое отношение к путешествиям: я влюбляюсь в страну и начинаю ездить туда раз за разом. Остальной мир на время будто перестает существовать. Например, я заочно еще в детстве залюбил Флоренцию. Может, помните, у Вильгельма Гауфа сюжет «Рассказа об отрубленной руке» начинается на старинном мосту Понте Веккио. Он мне снился, этот мост! И, конечно, я туда пришел, и не один раз.

– Старшие за восприимчивую психику ребенка не беспокоились?

– Тут им надо отдать должное: меня никто не ограничивал, и книг было достаточно. Я проглатывал подряд целыми собраниями сочинения Майн Рида, Конан Дойля, Бальзака, Мопассана, Флобера и прочих. Система школьного образования особой любви к литературе не вызывала, и до чтения Гоголя, Пушкина, Лермонтова и Толстого я начал дозревать в более взрослом возрасте. Очень важными для меня авторами стали Мандельштам, Рильке, Заболоцкий, Набоков.

Бабушка-загадка

– Кто вносил основную лепту в просвещение младшего поколения?

– Бабушка. Особенная, странная, загадочная. Она была стройной и красивой, ничего общего с нормальными бабульками в платочках. И самым главным, можно сказать, базовым вещам научила меня она: например, читать и плавать. Как появляются дети и о том, что все люди смертны, я тоже узнал от нее.

Она жила одна в комнатушке орской коммуналки. Я почти ничего о ней не знал – она о себе особо и не рассказывала. Я успел разве что узнать, что со своим мужем, моим дедом, она успела развестись до того, как его репрессировали в конце 30-х годов. Больше она никогда его не видела, но при этом была абсолютно уверена, что он жив. Она как будто слышала его.

– Мистика!

– Я не большой любитель мистических толкований, но после смерти бабушки ее влияние на мою жизнь продолжилось. Иногда я достаточно внятно слышал ее голос – во сне или даже наяву. Притом что никакие галлюцинации мне не свойственны. В некоторые сложные, рисковые моменты она стала меня предупреждать: «Не делай этого!» или «Сделай так!» Я даже успел к этому привыкнуть. А потом случился один совсем странный, поразительный эпизод, который послужил толчком к написанию первого романа «Насущные нужды умерших» – этот случай описан в самом конце книги.

Идиллии.net?

– С родителями связь столь же неразрывная?

– Это отдельная тема. Отец уехал от нас, когда мне исполнилось 12, а сестре 8. Мать была сложным человеком, и я, кажется, способен понять отца. Но так или иначе, расставание родителей – результат их обоюдного обдуманного решения. У отца появилась возможность заняться научной работой, и для него это был шанс вырваться из многолетнего заводского режима, не толкаться темными утрами в проходной с железной вертушкой, снять спецовку.

– А в чем вы поняли бы родителя?

– Для меня это сложная личная тема – отношения с матерью. Они были очень непростыми. Мы часто конфликтовали. Причем, на мой взгляд, без каких-то особых реальных причин. Мама была нервным и конфликтным человек. У меня характер тоже не сахар – сын своей матери. Она начинала «наезжать», я отвечал, мы ссорились – и так длилось годами. А потом я уехал в другой город, скучал по маме и сестре, навещал их раза два-три в год. И вот что я заметил: первые часы после моего приезда отношения с матерью нежнейшие. А затем… Она меня в чем-нибудь да упрекала в резкой форме и не очень справедливо, я вспыхивал, и конфликт возобновлялся.

Близкие люди

– Но вы же оба взрослые! Неужели не делали уступок?

– Все это продолжалось до моих лет 30. Но однажды я просто сказал себе: «ВСЁ! В любом случае – что бы она ни сказала, пусть даже самое обидное и плохое, – я не отвечу ей тем же самым! Я просто смолчу. Она – моя мать. Я прощу ей всё, что она выскажет или совершит». Уж не знаю, взрослость ли ума во мне заговорила, но я принял такое решение.

– И?..

– И конфликты прекратились! Если там присутствовали какие-то психологические бесы, то я перестал их подкармливать. И в результате наши отношения с матерью стали просто чудесными. Такое взаимопонимание пришло!.. Мне только поначалу пришлось делать над собой некоторое усилие, но и она перестала провоцировать. Самое горькое и печальное, что этих новых отношений хватило только на шесть лет маминой жизни. И я страшно сожалею о том, что это взросление, этот человеческий опыт пришел ко мне так поздно.

Маленький будда

– С сестрой отношения у родителей выстраивались подобным образом?

– У сестры совсем другой характер. Она – не я, другая натура. Я с детства летал, как «пуля в стакане». А сестра с детства – такой маленький будда. Во-первых, она упорно молчала. Всегда. Но с пониманием. Отлично помню момент, когда ее привезли из роддома: младенец, а такой важный! Маленький розовый будда. Причем она мне четырехлетнему так понравилась, что я предложил маме: «Давай, когда Марина подрастет, я женюсь на ней? Ну, чтобы чужих в жены не брать». Продуманный был мальчик. И мыслил рационально: зачем с незнакомыми девчонками связываться, когда своя – вон какая!

– И, главное, молчит!

– Знаете, какое было ее первое слово? Вы не поверите. Поскольку мать и отец допоздна на работе, сестренкой занимался в основном я. Разговаривал с ней, играл. Посажу в какую-то самодельную тележку и катаю по комнате. А девочка терпеливая – уроню ее случайно, она стукнется о ножку стола, лицо недовольно сморщит, но не заплачет. И однажды я ее в очередной раз не то уронил, не то случайно ушиб – и попросил прощения, не рассчитывая услышать ответ. Ну, просто продолжил болтать: дескать, Марина, прости меня… И вдруг эта малявка ясельного возраста совершенно внятно отвечает: «Прощаю». То есть она все время молчала, но при этом как бы молча училась…

– И чему научилась?

– Эх… (Задумывается.) И меня теперь учит. Это касается отношений с близкими людьми, умения распоряжаться своей жизнью. Не буду вдаваться в подробности, но моя младшая сестра в каком-то смысле мудрее и правильнее старшего брата. У нас бывают разногласия, но она очень «мой» человек. Никогда не осудит ни за что и всегда за, что бы я ни сделал. С другой стороны, мне есть чему у нее поучиться.

Чувство дома, быта, бытия

– Но росли-то вы в одинаковой с ней среде!

– Знаете, я все чаще задумываюсь о том, что мы все в определенном смысле схожие «продукты», дети своих родителей, которые воспитывались очень специфическим советским устройством. Кем были мои дорогие, прекрасные, несчастные родители? Это дети эвакуированных, навсегда покинувших родину. Папа родом из Москвы, мама – из-под Винницы, которую в первые дни войны уже бомбили. Они перебрались в Орск отдельно друг от друга, приехали в чужое для них место и встретились в этом городе, который потом стал для меня родиной. Мне кажется, тот коммунальный, «общежитский» быт мешал возникновению очень ценного чувства – чувства дома.

– Неужели бабушка не компенсировала недостаток уюта?

– Насколько я помню, бабушка всю свою жизнь спала на железной койке, рядом с которой стояла выкрашенная половой краской этажерка, пара казенных стульев, и все. Да, и зеркало какое-то в казенной раме на стене. И больше ничего. Исключение – журналы из библиотеки и радиоприемник, похожий на военный передатчик. Это казалось странным: у ее соседей по коммуналке были какие-то картины на стенах – девушки с лебедями, оленями… Такая «роскошь», такая масса лишних вещей, которых у бабушки не было в принципе! Для меня ее мировоззрение оставалось загадкой…

– До каких пор?

– Пока не понял, чем оно обусловлено. Бабушка прожила огромную жизнь, неординарную, сложную. В 20-х была активной комсомолкой и папу назвала в честь Феликса Эдмундовича Дзержинского – Фэд. Отец, кстати, будучи антикоммунистом, мне говорил: «Запомни, твое отчество «Федорович»!» И все обращались к нему не Фэд Михайлович, а Федор Михайлович. И я сам довольно долго был Игорем Федоровичем, а потом решил, что «Фэдович» (так в паспорте) лучше – ни у кого такого отчества нет.

Неординарность

– Просоветские взгляды бабушки со временем изменились?

– Она увидела нашу отечественную историю в таком объеме и съела столько страха – репрессии, аресты, расстрелы, война… Бабушка была умная, а стала молчаливая. Я запомнил,  как она достает коробку со своим архивом: документы, фотографии, облигации и прочее. Я разглядываю все это вместе с ней, особо не вникая. И вдруг среди этих бумаг мы натыкаемся на визитную карточку ее старшего брата, уехавшего в США в первые годы после революции. И там еще была его фотокарточка на фоне собственного дома и роскошного авто. Но как только я проявил малейший интерес и полез за разъяснениями, она молча разорвала визитку! Обрывки отнесла к титану, куда жильцы бросали бумажки для розжига печки. А я ведь Шерлок Холмс, обрывочки нашел, склеил, но… так ничего и не узнал. Хотя сейчас, конечно, ясно: в те времена родственники «предателей Родины» тоже считались предателями. И бабушка попросту не хотела рисковать семьей.

– А вы рискнули бы?

– В моей жизни наступал тяжелый, смутный период, когда нужно было что-то в корне менять, и я неожиданно для себя написал сестре, что собираюсь эмигрировать. Хотя сам даже мизинцем не шевельнул в этом направлении. И почти тут же получил приглашение из Южной Англии – выступить перед студентами с чем-то вроде лекций. За этой поездкой последовали еще две, потом – предложение о работе и возможность остаться там. Но я этого не сделал, не захотел уезжать. Вот, кстати, наглядный и далеко не единственный пример того, что своими желаниями (стоит их только сформулировать) мы невольно запускаем в мироздании какие-то скрытые, загадочные механизмы – сами же надиктовываем свое будущее. А мироздание только и ждет, чтобы мы чего-нибудь всерьез пожелали.