Мы одной крови, ты и я…

Непонятно, каким чудом уцелел дом в Борисоглебском. Родительский, в Трехпрудном, где взрослели маленькие Муся с Асей, давно снесен. А этот ветшал и старился, превращенный в обычную советскую коммуналку, но почему-то сохранился. Конечно, сохранился в основном лишь стенами. Мемориальных вещей мало – кожаный поясок, который Марина носила в тридцатых, кофейная чашечка с портретом наполеоновской Жозефины, рукописные книги в веселеньких ситцевых переплетах руки литературоведа Тарасенкова. Фотографии, естественно, автографы… Янтарные бусы еще, подарок Лили, сестры Сережи Эфрона. Сережа, Марина… Все служители московского Дома-музея Марины Цветаевой (Марининого дома) называют супругов уменьшительно-ласкательными именами. Интимно. Как родственников. Как родных и близких. Как своих. И каждого приходящего они тоже, кажется, воспринимают как своего. По крови своего, по духу.

Дух – это главное. И неважно тогда, что обстановка утрачена еще в гражданскую. Что вместо прежнего ковра, серого с вязью из осенних листьев, лежит другой, заметно отличающийся рисунком. Что детские (маленьких дочек) игрушки, хоть и несут на себе печать времени, но Аля с Ириной играли другими. Что книги в шкафах вроде совсем даже те, уже драгоценные по нынешним дням, да иные… Зато сохранилось потолочное, все в стекле, отверстие в гостиной, через которое комнату, как и век назад, заливает сегодня солнечным или, напротив, тусклым от дождя, но, все равно, дневным светом. Что на месте, никуда не делась, «чердак-каюта», что лестница – «постепенность превозможения» – так же ведет вверх-вниз, а окно – в зависимости от места – то ли на крышу, то ли в сад, то ли на улицу… «Волшебно» – первейшее слово в лексике Марины Ивановны, когда она описывает жилище, в котором стартовала ее семейная жизнь. Волшебно, думается, что вопреки горечи изгнания, отравы возвращения, печали забвения, она вновь, наконец, по справедливости обрела свой дом. Тот, в который, однажды утратив, уже никогда не смогла вернуться при жизни.

А мебель… что мебель… Цветаева сама безжалостно рубила и пилила ее, чтоб растопить печку-буржуйку в холодные и голодные последние доэмиграционные годы. Хотя… послеэмиграционные были еще страшнее. Моих сверстников в студенчестве совершенно потрясла Маринина сестра Анастасия, обвинившая в страшной смерти Цветаевой ее любимого сына Мура, 16-летнего тогда мальчишку, вскоре погибшего, а потому лишенного даже возможности сказать в свою защиту хоть слово. Ну да, теперь допускаю, это было условие публикации. А все же… Сейчас уже доступны дневники Георгия Эфрона (Мура). Дневники, в которых день за днем описывает парень их с матерью жизнь в СССР. Бытописует. Буднично и тоскливо показывает бесправие, нищету и неприкаянность – нет, даже не великого поэта, так… женщины, матери, не видящей другого, кроме рокового, выхода. А записка, последняя ее записка: «Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую литфонда» – подлинник, хранящийся в музейной витрине и помеченный 26 августа 1941 года (за 5 дней до гибели) – лишь иллюстрация, подтверждающая безысходность, подмеченную подростком.

Напротив дома в Борисоглебском – памятник. Тяжело уронив голову на руки, тихо и скорбно застыла в глубоком раздумье женщина, которой суждено было стать гордостью русской литературы. «И грустно мне еще, что в этот вечер, сегодняшний, так долго шла я вслед садящемуся солнцу и навстречу тебе через 100 лет…»

Золотая клетка

Если честно, намеренно в музей-квартиру Горького, наверное, не пошла бы. Не то, чтобы специальная нелюбовь или даже претензии к писателю имеются…. Нет, читала, конечно, выпущенный под его редакцией панегирик Беломоро-Балтийскому каналу, этот страшный по своей мощи гимн человеческому рабству, но, как говорится, пусть бросит камень тот, кто чист… Да и не один Алексей Максимович тогда замарался. Тем более неизвестно, как бы мы себя повели, оказавшись перед смертельно опасным выбором. Он-то еще людям помогать пытался. Хлопотал за кого-то.

Так что дело не в отношении. Просто в Москве слишком много соблазнов. И «пролетарский писатель», советской властью сильно обласканный, бессчетное число раз изданный и переизданный, в школах моего времени со своей «Матерью» глубоко укорененный, не самый из них большой.

В общем, в Интернете в поисках адреса мы не рылись, справки не наводили, но случайно, путешествуя по Булгаковским местам, на углу Малой Никитской и Спиридоновки, наткнулись на богатейший даже с виду особняк с мемориальной доской «Здесь жил и умер Алексей Максимович Горький. 1931–1936».

Что удивительно, за вход денег не взяли. Пришлось, правда, купить бахилы. Справедливо – нельзя же топать в уличной обуви по такой роскоши. Роскошь? Ну да, трудно поверить, что в палатах, напоминающих царские, коротал свои дни пусть уже всемирно известный, но все же босяк. Эти двери с узором, этот паркет из ценных, нам сказали, пород дерева, эта лепнина на потолке, напоминающая незабудки в горсти, эти чудо-карнизы… А еще ширма-витраж, а еще дверные ручки в форме морского конька, а еще абажур с кистями… И наконец – венец всему – парадная лестница холла, выполненная то ли в виде набирающего силы Змея Горыныча, то ли огромной (не цунами ли?) волны. Каскада волн, увенчанных потрясающей воображение люстрой-медузой.

К чести Горького – он не участвовал в выборе жилища. По возвращении из Италии получил апартаменты из рук в руки от Моссовета (уточнять, кто стоял за коллективным органом не будем). И, словно в золотой клетке, коротал в этом шике последние дни. Занимаемая им комната была скромна и бесхитростна.

До революции здание принадлежало миллионеру Сергею Рябушинскому. Строил его потрясающий фантазер и экспериментатор Федор Шехтель, великий архитектор, стоявший у истоков русского модерна.

Цвет небесный, синий цвет

«Синий троллейбус», словно «Алые паруса»: пароль для посвященных. «Когда мне невмочь пересилить беду, когда подступает отчаянье…». Бронтозавры (по нынешним временам) шестидесятники (и их сподвижники более поздних десятилетий), лаская в узком кругу изгиб гитары желтой, вполголоса повторяли любимые строки. И по одному только напеву легко отличали своих от чужих.

Пропуском в мир, где «из окон корочкой несет поджаристой…», где «тих и печален ручей у янтарной сосны…», где «с дымом уносится песня, ребята отводят взгляды…» служил вовсе не нахально-продвинутый золотой телец, но объединяющее самых разных по возрасту и положению людей вполне романтическое стремление построить мир, в котором точно не будет места лжи, насилию, подлости.

Кто ж спорит, идеалисты, конечно. Но вслед за героем культового фильма рубежа шестидесятых-семидесятых (я о «Доживем до понедельника») предлагаю прочувствовать высокую себестоимость вероятного заблуждения родоначальников жанра. Впрочем, специально для тех, кто по-прежнему находится в плену иллюзий (или тех, кто по каким-то причинам хочет к ним приобщиться), «Синий троллейбус» приобрел отныне реальные очертания и заскользил по московским по улицам. Тем самым, по которым ходили (а кое-кто и продолжает ходить) Окуджава и Визбор, Высоцкий и Берковский, Городницкий, Ким, Никитин… И прежде всего, по Садовому кольцу.

Троллейбус как троллейбус. Разве что разрисован легко узнаваемыми портретами менестрелей из эпохи советов. Мы нашли его возле гостиницы «Пекин», что на Триумфальной площади, позади памятника Маяковскому. Заняли места. На кондукторском кресле примостился с гитарой Андрей Яновский. Усиленный современной аппаратурой звук шлейфом стлался по проезжей части. Сравнительно редкие субботним утром прохожие, кто с улыбкой, кто с недоумением, смотрели вслед. Некоторые оборачивались, приветственно махали рукой. Радовались. Тех, кто одной с нами крови, в самом деле, было видно издалека. Не так уж их казалось и мало. Или, что тоже возможно, все они жаворонки…